dik_dikij (dik_dikij) wrote,
dik_dikij
dik_dikij

Categories:

И это не всё о нём

Алексей Битов (poziloy)

«Творчество Богомолова вызывает крайне широкий спектр эмоций, но равнодушным не оставляет никого» (Н.Соколова, https://porusski.me/2019/04/22/096-prestuplenie-i-nakazanie/).

Вот даже не знаю, что тут сказать. Лично меня потуги вечного мальчика откровенно смешат – стало быть, в некотором роде равнодушным не оставляют. Справедливости ради, панегирики в адрес Богомолова смешат ещё больше, но это, будем считать, составная часть всё того же перформанса.

Предупреждаю заранее: «Преступления и наказания» в «Приюте комедианта», выдвинутого тусовочными отборщиками на восемь «Золотых Масок», не видел. И как-то, извините, не тянет. Тем более, представления Богомолова о Достоевском, мягко говоря, странноваты: «В этом спектакле вы не увидите Достоевского кричащего, страдающего, рыдающего. Здесь Достоевский спокойный, скорее рациональный, а не эмоциональный» (К.Богомолов, https://www.goldenmask.ru/spect_1867.html). Вообще-то, литература (как и театр) «не эмоциональными» не бывают («Музыку я разъял, как труп...» – пример, конечно, слишком хрестоматийный, но куда деваться-то?) Между прочим, постановки нынешнего восьмикратного номинанта очень даже эмоциональны – они преисполнены любви (к самому себе, великому) и восхищения (самим собой, прекрасным); какие ещё эмоции вам нужны? И пусть Достоевский (вкупе с Шекспиром, Пушкиным, etc) довольствуются участью камней (холодных?), положенных в основание памятника самому себе.

Что ж, почитаем тех, кому довелось прикоснуться к этому памятнику. Прежде всего, конечно, надо поблагодарить М.Дмитревскую, собравшую на сайте ПТЖ чуть ли не полтора десятка отзывов на очередной богомоловский шедевр. Все, каюсь, не прочитал, ограничился лишь девятью. Фактически – меньше: тексты Ж.Зарецкой, Л.Шитенбург и А.Банасюкевич разделить на троих решительно невозможно, они неотличимы и неразлепляемы. Впрочем, лучше уж такое единство, чем «оригинальный» текст В.Вилисова. Для любителей острых ощущений немного процитирую: «Удивительно наблюдать, как стремительно размывается граница между 43-летним Константином Богомоловым и каким-нибудь условным 73-летним Валерием Фокиным: в 2019 году они оба делают спектакли «о природе человека и общества» с интонацией творцов, понявших об этой природе если не все, то почти все; разница только в том, что первый умеет дозировать патетику, ну и просто еще не успел так сильно протухнуть... Вообще говоря, это тот случай, когда плохонький театр легитимизирует не очень свежий текст, а не очень свежий текст взаимно легитимизирует плохонький театр, потому что и тот, и другой продолжают существовать за счет инерции своего символического капитала... В то время, когда современный театр уже слился с перформансом, новыми медиа, современным искусством и музыкой, когда есть документальный театр и театр без людей, популярный режиссер продолжает ювелирно работать с актерами и их речью в павильонно-гостинных декорациях...» (https://lenta.ru/articles/2019/04/09/vilisov/). Бедняга Вилисов так стремится оказаться впереди всех... и даже не подозревает, что перелагает (длинно и нелепо) монолог, написанный более, чем 2,5 тысячелетия назад (Зелен виноград, до которого никак не дотянуться, в данном случае даже Богомолов высоковат). Ладно, хрен с ним, с Вилисовым (за неимением других доступных ему фруктов-овощей), вернусь к отзывам на богомоловское «Преступление».

Собственно, а было ли преступление? Читаем: «Pulp fiction по мотивам «Преступления и наказания» Богомолов уже ставил – два года назад в старинном итальянском городе Модена. Там семейка Раскольниковых была из числа темнокожих мигрантов, следователь оказывался геем и вожделел убийцу, старуха, у которой герой снимал квартиру, – сексуальной извращенкой, вместо денег довольствовавшаяся возможностью сделать жильцу минет. Ну и насильственных смертей в результате было поболе, чем у классика. В «Приюте комедианта» в этом плане всё практически стерильно...» (Ж.Зарецкая, https://calendar.fontanka.ru/articles/7940/). Вероятно, роль доверенного лица при г.Собянине и женитьба из гроба могут привести к «практической» стерилизации, но в данном случае... Любопытно, что усмотрели другие.

«Режиссер поставил неуязвимый спектакль – желающие обвинить его в «глумлении над классикой», в «вольном обращении с текстом» умрут от перенапряжения: все соблюдено-с. Текст Ф.М. Достоевского, классический, подлинный, в использованных для инсценировки монологах и диалогах так и вовсе, кажется, дан почти без купюр. Буковка к буковке. Вот в том-то и дело, что «буковки». Какой цензор нынче натренирован на знаки препинания?!
А между тем в них-то, в запятых этих, в точечках, в восклицательных знаках (в них особенно), все дело и заключается
...» (Л.Шитенбург, https://www.colta.ru/articles/theatre/20881-bez-isteriki#ad-image-0).

«Отступлений от «букв» Достоевского нет, но исключены все описания и рассуждения, некоторые фразочки иногда аккуратно подцеплены и перетащены от одного персонажа к другому... надменно кривящий ему в ответ губы Раскольников совсем не врет, когда говорит (между прочим, не свои романные слова, а хозяина трактира): «За что тебя жалеть-то?»... Да и не будь такого перевертыша, с чего бы Богомолову за роман было браться и в сто первый раз рассказывать про убийство процентщицы? Нет, ему, подпольному, нужен был этот парадоксальный зигзаг, чтобы в психо-логии на одну доску с ФМД встать и свое собственное над ним утвердить, а не только в работу над словом поиграть, паузами-переносами акцентов заняться и привычную экзальтацию чувств-с отменить...» (М.Дмитревская, http://ptj.spb.ru/archive/96/process-96/prestuplenie-slova-96/).

«И те, кто шёл на Паланика от русского театра, и те, кому было важно глубокое переосмысление Достоевского, получили блёклую выжимку из школьной программы» (Н.Соколова, https://porusski.me/2019/04/22/096-prestuplenie-i-nakazanie/).

«Самое главное: дурацких режиссёрских фокусов на этот раз минимум. Однажды только Раскольников поднесёт к уху якобы мобилу. На вороте у платья Дуни Раскольниковой будет болтаться ярлычок, который Свидригайлов осторожно снимет. Два раза на сцене появится под ручку с Дуней известный малорослик А.Ингелевич, играющий без слов как бы П.П.Лужина (это, наверное, чтобы подчеркнуть, до чего Лужин Дуне не пара). Да и музыкальное оформление шаловливо – звучит «Белый шиповник» из «Юноны и Авось» Рыбникова и «В моей душе покоя нет» Петрова из «Служебного романа». Как я уже говорила, постмодернистскую иронию бывает крайне трудно отличить от безвкусицы» (взгляд со стороны – Т.Москвина, https://argumenti.ru/culture/2019/04/610721).

Впрочем, похоже, парой советских шлягеров, ярлычком и карликовым Лужиным всё-таки не ограничивается. «на сцену он [Порфирий Петрович, вестимо] пребывает (как и все персонажи спектакля) в аутентичной современной одежде, и в его случае это полицейская форма... Для каждого героя режиссер нашел удивительно точный сегодняшний социальный эквивалент, который подчеркнут идеально найденной (снова респект Ларисе Ломакиной) внешней формой [форма, похоже, не только полицейская]...» (Зарецкая). «Финал, который придумал Богомолов для брата и сестры, – циничен и трогателен одновременно. Дуня, конечно же, выходит замуж за Лужина, который здесь вовсе не подлец, а попросту карлик (да простит меня замечательный Алексей Ингелевич, принимавший участие во всех театральных фантасмагориях Фокина и Могучего, но, если я, как положено, напишу «маленький человек», то в контексте Достоевского это будет воспринято как литературоведческий образ).
Выглядит этот финал, да и весь спектакль, как шутейная отходная (с той оговоркой, что в каждой шутке – только доля шутки) тем идеалам, которые до последнего времени еще грели детей, выросших на захаровской «Юноне» с Караченцовым и советской киноклассике. И от которых теперь, наконец, камня на камне не осталось. Нашего времени (и места) случай
» (она же).

«На глазах, от первого акта к третьему, он превращается из персонажа романа Достоевского, комично одетого в современную полицейскую форму, в сегодняшнего пузатого мента с соответствующими интонациями приблатненного короля района. Кульминацией темы ментовского общества становится свадьба Дуни с Лужиным (Алексей Ингелевич): они стоят как будто перед алтарем, а полицейский держит над их головами фуражки» (Банасюкевич).

«Путь к раскаянию здесь не путь: просто следование шаблонам. «Я убил» звучит как что-то будничное, не трогающее, не предполагающее реакцию: музыка из одной советской легкомысленной мелодрамы лишает это событие какого-либо значения» (она же).

«Никакого «какой вы бледный нынче», «да вы дрожите», никаких нервических судорог, горячек и обмороков, никакой ажитации не осталось и в помине» (Шитенбург). «Пульхерия Александровна Раскольникова – почти девочка... безответственный инфантильный титулярный советник Мармеладов, болтун и алкоголик, – клубный юноша» (она же). «чтение главы о Лазаре заглушает музыкальная фонограмма), а вот «что делать» – известно: «стань, поклонись» и т.д. И крест Софья Семеновна предлагает от сердца, разумеется, – но еще и как надежное, проверенное лекарство» (опять же она).

«ясно, что полицейский Разумихин из него [Миколки] признание выбил: рукава у Разумихина наглядно так закатаны» (Дмитревская).

Достоевский тут присутствует или отдыхает? вот в чём вопрос. Как хотите, для «школьной программы» странновато будет. Детали, говорите? А дьявол – в чём? не в деталях, случайно? Да, похоже, после «практической стерилизации» постановщик стал немного поаккуратнее, но без набора собственных штампов обойтись не может никак. А по сути...

Давайте по сути. «Кто много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее может плюнуть, тот у них и законодатель, а кто больше всех сможет посметь, тот и всех правее», – это Зарецкая, однако, Достоевского цитирует.

«Характеров здесь нет, скорее, типы, набор позиций, отношений к складывающимся ситуациям... Но вот что можно обнаружить живого в этих персонажах – это маниакальное стремление к публичности, презентации себя [выделено мной]. Тут тоже особенно показателен образ Свидригайлова: ему не столько хочется исповедаться, выговориться, сколько быть замеченным, он меряет игровую площадку шагами как арену: и в нем, и в других персонажах, в их подчеркнуто обыденной речи, на самом деле, чувствуется некоторая манерность, склонность к рисовке, к тщеславию» (Банасюкевич).

«Лихорадочный бред – залог сочувствия, по крайней мере – внимания» (Шитенбург).

«Вот так выглядит самовыражение, из которого вырезали всё, что вызывало споры, против чего бунтовали блюстители морали, любители классики и приверженцы идеи искусства как носителя света» (Соколова).

Выразился, стало быть. В смысле – самовыразился. В очередной раз, с использованием уже отработанных фишек. Собственно, халтурить он начал уже давно, самому скучно стало. Но деваться уже некуда (не слезать же с пьедестала, в самом деле).


И на сладкое. Тут уж Богомолов ни при чём, за своих фанаток он не отвечает.

«например, Дуня (Мария Зимина), решительно идет строгой диагональю, чтобы как механическая кукла отстраненно, без малейшего признака чувства, положить голову на плечо Свидригайлову, держа тело на заметном расстоянии... Дуня покидает Свидригайлова со словами из заученного стишка, из давно опошленной в суетной повседневной речи, цитаты: «но я другому отдана и буду век ему верна» (Банасюкевич). Это ж какой длины должна быть шея, чтобы положить голову кому-то на плечо, «держа тело на заметном расстоянии»? А «заученный стишок» – это «Евгений Онегин», да?

«эксклюзивная феноменология развратного сознания предназначена не для масс, не для аудитории богомоловского сериала «Содержанки», но для пытливого ума зрителя-гурмана, в самом деле желающего разобраться в темных сторонах человеческой души» (это уже загнула другая сестра, Зарецкая).

Но, похоже, всех переплюнула сестра Шитенбург. «Свидригайлов продолжает исповедоваться и в мечтательной, хрустально простодушной откровенности своей договорится до недвусмысленного и совершенно уж преступного «я детей очень люблю»». Скажу столь же преступно: очень люблю такие откровения; скучно без них, как Богомолову без своих штампов, без штампованных дифирамбов и бесконечных номинаций...

Нет, с Шитенбург расставаться рано, ещё две цитаты. «Убивать? Убивать-то право имеете?» – без ужаса, без возмущения, без содроганий и прочих воспламенений – но с любопытством и сочувствием. Потому что прежде всего «право убивать» – это ошибка. Грех – это если в Бога верить. Но вот ошибка – наверняка».

И ««Убить себя» или убить другого – невелика разница [«Убить себя» – в смысле, принести себя в жертву, не подумайте плохого]».

Как это у классика? «Раскольникова мучило то, что этот бессмысленный бред...» (далее – не по тексту).


P.S. До кучи. Реклама, однако. «Смотрите фильм «Преступление и наказание. Театр «Приют комедианта»» на других устройствах» (https://okko.tv/movie/prestuplenie-i-nakazanie-teatr-prijut-komedianta/my-movies).
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Вынужденное

    Алексей Битов (poziloy) Очень не хотелось снова писать про всю эту ковидно-вакцинную вакханалию, но деваться, повторю, некуда. Хотя прекрасно…

  • Мастер, Маргарита и немного футбола

    Алексей Битов (poziloy) « Смотреть матч по телевидению все равно, что изучать животное по скелету. Все вроде бы ясно, а теплого и трепетного…

  • 2021: 1 – 15 ноября

    dik_dikij и poziloy Юрий Клепиков, Геннадий Чихачёв, Виктор Коклюшкин и другие. 1 ноября 2021 года умер кинодраматург Юрий Клепиков – сценарист…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments