dik_dikij (dik_dikij) wrote,
dik_dikij
dik_dikij

Categories:

«О критике вообще и у нас в России»

Алексей Битов (poziloy)

30 октября – праздник буквы «Ш». В этот день родились:
1751 год – Ричард Бринсли Шеридан (см. предыдущий пост);
1762 – Андре Шенье (гильотинирован в 1794, можно вспомнить известное стихотворение Пушкина);
1806 – Степан Петрович Шевырёв.
Давайте о Шевырёве.
Но лучше сначала о Сенковском. Осип Иванович Сенковский, он же Барон Брамбеус, он же Мустафа-ага-Тютюнджю-оглу, турецкоподданный. С 1822 по 1847 год – ординарный профессор Санкт-Петербургского университета по кафедре арабской и турецкой словесности. Некоторое время исполнял роль цензора (с 1828 по 1833). Кстати, пародия на наукообразные опусы – первое «Письмо Тутунджи-оглы-Мустафа-аги, истинного турецкого философа, г-ну Фаддею Булгарину, редактору „Северной пчелы“; переведено с русского и опубликовано с ученым комментарием Кутлук-Фулада, бывшего посла при дворах бухарском и хивинском, а ныне торговца сушеным урюком в Самарканде» (на французском языке) – опубликована как раз в 1828 году. А с 1834 по 1847 годы Сенковский редактировал журнал «Библиотека для чтения», а литературной критикой в его журнале занимался Тютюнджю-Оглу.
Кроме того, Сенковский – автор известной фразы: «Пишите весело, давайте только то, что общественный желудок переваривает. От идей у него завалы, особенно от либеральных» (см. http://www.rulex.ru/01180894.htm). К деятельности критика Сенковский-Оглу относился легко, особо не парился: «Критику вздумалось стать у окна и бросить венок славы на голову первому прохожему; прохожий, то есть господин Кукольник, не в меру возгордился, и надобно снять с него венок, данный по капризу, а не по заслугам» (см. там же). Хотя до этого ставил Кукольника выше другого литератора, который «отсутствие художественной наблюдательности заменил коллекцией гротесков, оригиналов, чудаков и плутов». «Ненаблюдательный» литератор – это Гоголь, как вы уже догадались.
Сенковский в марте родился, в марте умер, речь не о нём. Но именно против него выступил С.П.Шевырёв. Нет, не по поводу Гоголя, тут сегодняшний именинник сам отметился – не стал печатать в «Московском наблюдателе», где состоял ведущим критиком, «грязное» произведение с названием «Нос». Так что сшибка произошла совсем по другому поводу, но она произошла. Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень. Действительно, Шевырёв писал стихи, а Сенковский – прозу; Шевырёв представлял недавно созданный «Московский наблюдатель», Сенковский – уже весьма популярную «Библиотеку для чтения»; Сенковский мучил студентов в Санкт-Петербурге, Шевырёв – в Москве (в должности адъюнкта – профессором он станет только в 1837, а на дворе пока только 1835). (В отдельных скобках отмечу название его докторского сочинения: «Теория поэзии в историческом ее развитии у древних и новых народов».)
Но предметом баталии учёных спорщиков стала не поэзия и не проза, а литературная критика. Со страниц «Наблюдателя» Шевырёв налетел на оппонента, как полк князя Боброка – на тылы хана Мамая. Статья «О критике вообще и у нас в России» получилась очень толковой; поверьте, без иронии говорю, убедитесь сами – http://az.lib.ru/s/shewyrew_s_p/text_0220.shtml или http://dugward.ru/library/shevyrev/shevyrev_o_kritike.html. А я по обыкновению ограничусь цитированием «выбранных мест». Только сначала позволю себе два уточнения. Когда XIX век едва перевалил за треть, никто и помыслить не мог, что «творчество» вскоре начнёт вытесняться симуляцией творчества. И по слову «предание», активно используемому Шевырёвым: думаю, имеется в виду то, что мы теперь называем «традицией».
Ну, что ж, Ваше слово, Степан Петрович. Сразу – быка за рога: «словесность требует жизни, как и человек, только этою жизнию, этим движением вперед она и сама совершенствуется духовно и способствует совершенствованию человека. Но этой силе производящей и непостоянной должна непременно противодействовать другая сила, не менее врожденная человеку, как и сила двигательная. Вместе с этим неудержным стремлением вперед человеку свойственно бывает считать то, чего уже достиг он, что сделал в известную минуту бытия своего совершенным и не уступающим ничему новому и лучшему. На этом высоком противоречии премудро замышлена вся жизнь человеческая. В чем была бы награда настоящей его минуты, если не в счастливой уверенности, что совершенное им прекрасно? На этом противоречии основана борьба поколений, веков и народов между собою.
В литературном мире эта сила, удерживающая стремление производительное, является в виде науки и предания. Наукою выражается она в немногих избранных и представляет полный результат всех опытов прежних, полный круг всех родов и видов словесности. Замыкая все в этот очарованный круг, наука преграждает путь всякому новому, свежему стремлению. Туже роль, какую наука занимает в мужах ученых, предание играет в массе народа, ибо предание есть наука толпы. Толпа верит в предание, живет по преданию, повинуется только восторгу, ей завещанному, и неохотно покорствует впечатлениям новым. Впрочем, толпа как собрание разных поколений иногда и способствует к освобождению словесности производительной, если в своих творениях выразит она жизнь нового поколения.
В этой борьбе между словесностью художественною, беспрестанно вновь творящею, и наукою и преданием, которые хотят ограничить ее стремление определенными законами и формами, – в этой борьбе этих двух враждующих сил заключается жизнь литературного мира. Но эти две силы так диаметрально противоположны между собою в началах своих, что должны по естеству своему стремиться ко взаимному уничтожению. Словесность производящая силится нарушить все законы и уничтожить совершенно науку и предание. Наука хочет умертвить всякую живую силу в своем строгом законе и подчинить ее урокам опыта и правилам, ею постановленным. Если бы в этой борьбе которая-нибудь из сил восторжествовала, что весьма возможно, то равновесие и гармония литературного мира были бы совершенно нарушены. При исключительном торжестве науки уничтожилась бы всякая новая жизнь в мире творящего слова и на место ее воцарилось бы мертвое и холодное подражание. Восторжествуй сила производящая – безначалие, хаос, уничтожение всех законов красоты могло бы быть следствием такого торжества в литературном мире. И откуда бы могло последовать возрождение жизни словесного мира и восстановление осиленного начала, если бы кроме этих двух враждующих сил не присутствовала третья, которая занимает средину между тою и другою силою и является примирителем, равно наблюдающим права каждой из них? Вот место, которое, по моему мнению, должна занимать критика в литературе.
Беспристрастная посредница в этой жаркой распре между творчеством и наукою, критика, с одной стороны, должна отстаивать непреложные законы науки против всех покушений всегда свободного и предприимчивого до буйства художества, с другой же стороны, признавать и право жизни, право творчества в душе человеческой и, основываясь на примерах истории как постепенного развития жизни, помогать молодому искусству в его новых опытах, руководствовать его и смело освобождать от наветов убивающей науки. Одним словом, согласить закон и жизнь, не нарушить первого и не попустить убийства второй: вот дело истинной критики! Торжествует исключительно наука: освободить искусство; буйствует искусство: восставить на него науку, – вот ее назначение. Если мы развернем историю литературы, то увидим на опыте, что критика, достойная этого наименования, критика, которой подвиги записаны в литературных летописях, всегда верна была этому назначению, выведенному нами a priori из общих начал умственного и словесного мира. В прошлом столетии французская школа, как известно, производила стеснительное влияние на словесность всех народов Европы. В чем заключался вред этого господства? В совершенном торжестве науки и предания над творческою деятельностью. Вне правил Аристотеля, комментованных Буало, Лагарпом и Баттё, не было спасения для искусства. Образцы древних, неправильно понятые французами, служили Геркулесовыми столбами для его порывов. Это влияние древности имело начало свое в XVI столетии и еще ранее; но крайность этого влияния принадлежит во Франции XVII веку, а во всей Европе – XVIII...
Теперь в литературном мире мы видим состояние совершенно противоположное тому, какое было в прошлом столетии. Теперь уже не наука и предание господствуют самовластно над силою производящею, напротив, теперь фантазия творческая объявляет совершенное уничтожение всех законов прекрасного, всех правил, и общих и частных, всех условий, и вечных и временных, умерщвляет науку, презирает ее указаниями и хочет водворить совершенное безначалие. Первое освобождение искусства было плодом усилий критики, но теперь оно уже употребило во зло эту свободу – и бросилось в крайность. Какое же должно быть назначение критики теперь, в эту минуту всеобщего беспорядка и рушения? Если прежде она помогла искусству и словесности освободиться от стеснительных оков науки, то не должна ли она теперь действовать обратно, вступиться за права оскорбленной и потоптанной в прах науки, вызвать голос предания, всегда священный и поучительный, напомнить о том, что ее намерением было при освобождении искусства не дать ему безрассудной воли, словом, противодействовать его буйным и невоздержным порывам? Неужели она еще более будет утверждать словесность в ее вредных начинаниях? Неужели критика будет давать словесности еще более свободы, когда и так уже она всю ее завоевала и эту свободу превратила в необузданную вольность? Если критика начнет действовать таким образом, то решительно нельзя предвидеть, откуда же, какою силою может быть водворен порядок, может быть возобновлена и приведена в устройство жизнь литературного мира? Кажется, должно быть ясно теперь, какую роль следует занять критике в положении дел литературы?
»
И ещё.
«Все величайшие критики мира, выходя на это трудное и скользкое поприще, где личность человека справедливо подвергается подозрениям в самолюбивой гордости, величайшие критики, чувствуя неловкость и щекотливость своего положения, старались прикрывать свои личные мнения или правилами науки, или голосом предания, или голосом мнения общественного, или общим языком мысли, одним словом, старались уничтожать свое лицо, а говорить как будто от лица истины, от лица рассудка и вкуса, подкрепленного свидетельствами истории. Они знали, что критика состоит не в одном рассказе личных впечатлений, которые могут быть бесконечно разнообразны, смотря по лицам, а в строгом и уточненном разборе этих впечатлений, в переводе их жаркого языка на охлажденный, беспристрастный и всем равнодоступный, всем общий язык мысли, язык отчета. Они знали, что великая и главная задача критика состоит в подчинении своего личного ума и его первых впечатлений положительному голосу науки в ее неизменных законах, подкрепляющему голосу предания в его очевидных свидетельствах... Вот почему они никогда не осмелились бы выставить свой собственный ум на первом плане своей критики».
И вот это.
«Если вы сами объявляете, что вся ваша критика будет повестью ваших личных впечатлений, то где же ручательство читателям в вашем беспристрастии? Безопасна ли в таком случае атмосфера вашей умственной ртути, которую вы всыпали в критический термометр, от чувства самого теплого из всех чувств человеческих, от дружбы? Как разобрать теперь: ваше ли чувство к приятелю разогревает ртуть вашего ума, или в самом деле мысли вашего приятеля? »
Это когда написано? 175 лет назад?
«Мы видели сначала, как важно назначение критики в нашей литературе: мы видим теперь, в каком состоянии она у нас находится. Если бы это состояние не угрожало нам водворением безначалия, безвкусия и совершенного произвола в мире словесности, мы не обратили бы на него внимания; но при таком вредном направлении одной из главных сил литературного мира, силы посредствующей между творчеством и наукою, мне кажется, что всякий литератор обязан подать свой голос и содействовать, по возможности, восстановлению той истинной критики, которую хотят превратить в одно личное мнение и подчинить личному произволу».
Надо сказать, Шевырёв считал главной бедой разгул анонимной критики, критики под псевдонимами. Теперь это смешно: наши современники ничего не стыдятся, любую мерзость своим именем подписывают – даже лгут на голубом глазу. И тогда не так оно просто было, уверен, а сейчас-то уж и вовсе всё смешалось в доме Облонских.
Одно утешает: ни силы хаоса, ни силы застоя не справились с литературой – остался Гоголь, следом пришли Достоевский, Толстой, Чехов. И со стихами – то же самое, и с драматургией. Так что ничего, прорвёмся, уверяю вас.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Вынужденное

    Алексей Битов (poziloy) Очень не хотелось снова писать про всю эту ковидно-вакцинную вакханалию, но деваться, повторю, некуда. Хотя прекрасно…

  • Мастер, Маргарита и немного футбола

    Алексей Битов (poziloy) « Смотреть матч по телевидению все равно, что изучать животное по скелету. Все вроде бы ясно, а теплого и трепетного…

  • 2021: 1 – 15 ноября

    dik_dikij и poziloy Юрий Клепиков, Геннадий Чихачёв, Виктор Коклюшкин и другие. 1 ноября 2021 года умер кинодраматург Юрий Клепиков – сценарист…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments