dik_dikij (dik_dikij) wrote,
dik_dikij
dik_dikij

Конец вечности? (окончание)

Алексей Битов (poziloy)

Итак, продолжим с того места, на котором остановились в среду (http://dik-dikij.livejournal.com/138872.html).
Давайте не о романе, ибо Мартынов говорит, как легко убедиться, совсем о другом – у него несколько однобокое представление о литературе. Судите сами: «Вопрос заключается только в том, что считать началом русской литературы. Мне кажется, что творения Симеона Полоцкого и школьные драмы Святителя Димитрия Ростовского можно смело оставить за скобками. Я бы даже осмелился пройти мимо Ломоносова и Тредиаковского... я думаю, что в истории русской литературы Ломоносов и Тредиаковский занимают примерно такое же место, какое Стамиц, Рихтер или Каннабих занимают в истории западноевропейского симфонизма. Ломоносов и Тредиаковский — это мангеймцы русской литературы. И если великий западноевропейский симфонизм начинается с Гайдна, то великая русская литература начинается с Державина. Во всяком случае, в своей книге я бы придерживался именно такой точки зрения». Далее следует: «Но это значит, что конец времени русской литературы должен прийтись на последнюю четверть или совпасть с самым концом XX века, после чего русская литература неизбежно должна впасть в некое рутинное доктринерское состояние, при котором широко разрекламированные и растиражированные тексты будут создавать устойчивую видимость полнокровной жизни» (net.ru/store/element.php?IBLOCK_ID=30&SECTION_ID=0&ELEMENT_ID=3997).
Стоп-стоп-стоп! Ломоносов, Тредиаковский, Державин – это русская литература в целом или только русское стихосложение? Скорее, второе; при этом даже не столь важно, с Державина ли началась русская поэзия на самом деле – Пушкин-то стал писать совершенно по-иному, и именно Александр Сергеевич определил дальнейший путь развития русской поэзии на долгое время вперёд. Но я не об этом, а о самом круге имён, с которыми Мартынов ассоциирует понятие «русская литература». Пушкин; Белый, Хлебников, Мандельштам, Клюев, Хармс, Введенский; Евтушенко, Вознесенский, Окуджава; наконец, Пригов. Вас в этом списке ничто не смущает? Меня смущает, и ещё как – Мартынов говорит «литература», а подразумевает, похоже, стихосложение. Может быть, Гоголь, Достоевский, Толстой, Лесков, Чехов (между прочим, именно Чехов покончил, насколько я могу судить, с диктатурой русского романа) упоминаются в той части работы, которую и я не читал, и Латынина почему-то пропустила? Не знаю, может, и упоминается, но теория «четырёх веков» (тут я уже со слов Латыниной) как-то не слишком с этим согласуется.
Чтобы было понятно, о каких четырёх веках идёт речь, вынужден привести ещё одну длиннющую цитату из всё той же Латыниной (слава Богу, это последняя цитата столь неимоверной протяжённости).
«Принято считать XIX век золотым веком русской литературы (хотя никто не может толком сказать, когда он кончился), именуя серебряным краткий период ХХ века до революции (или даже до начала Первой мировой войны).
Золотой век – это время, когда автор и социум существовали в некоей гармонии, рассуждает Мартынов. В серебряном веке между ними возникает трещина: автор уже не стремится быть понятым социумом, а социум подозревает автора в создании нарочито непонятных текстов, особенно это заметно в парадигме авангарда, где “фигура автора обретает некоторые авторитарные и даже тоталитарные черты и текст превращается в некое подобие репрессивного аппарата, чье действие направлено не только против современного социума, но и против современного мирового порядка”.
Мифологема золотого века, напоминает Мартынов, также предполагает наличие века бронзового и железного, хотя к этому образу и не любят прибегать литераторы, мысля себя навечно задержавшимися в одном из более привлекательных веков.
В период бронзового века (его Мартынов размещает между революцией и смертью Сталина) не автор эпатирует социум (репрессирует – не забудем это слово Мартынова), а “социум в лице тоталитарного режима репрессирует и автора, и его текст”. Орудием же мести, по Мартынову, выступает тот тип взаимоотношений автора, текста и социума, олицетворять который было поручено Пушкину. Этот тезис остроумно объясняет, почему знаменитая фраза Аполлона Григорьева “Пушкин – наше всё” (напомним, произнесенная в 1859 году, когда величие Пушкина было еще неочевидно обществу) приобрела совершенно другой смысл в 30-х годах ХХ века, почему культ Пушкина стал орудием подавления “Введенского, Хармса, Клюева, Мандельштама и всех тех, кто не подходил под это „всё””.
Железный же век (который, по Мартынову, начался со смертью Сталина) порождает иллюзию нового единого литературного пространства, в котором нет уже репрессируемой и репрессирующей литературы, что и приводит к воодушевлению читателей и слушателей Евтушенко, Вознесенского и Окуджавы. Однако скоро выясняется, что эта ситуация является “слабым воспроизведением уже давно существующих моделей и уже давно отработанных литературных жестов”. Собственный же тип взаимоотношений автора, текста и социума оказался сформулирован только московским концептуализмом, подвергшим критике любое прямое высказывание, будь оно официальным или диссидентским. А поскольку литература – это и есть властные претензии текста, то именно разоблачительная работа московских концептуалистов подвела черту под литературой. “Литература перестает быть живым смыслообразующим пространством <...> и превращается в некую культурную рутину, производящую лишь симулякры литературных текстов. И хотя после этого момента тексты отнюдь не перестают создаваться и потребляться <…> именно этот момент я связываю с концом времени литературы”, – резюмирует Мартынов
» (http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2009/10/la14.html).
Жаль, из пересказа непонятно, что подразумевает Мартынов под «золотым веком». Одно время так называли пушкинскую эпоху (а это и в самом деле была целая эпоха), потом «подключили» Лермонтова, потом и Тютчева кооптировали. С Фетом мелочиться не стали, сразу округлили период до конца XIX века. Кто-то с этим согласен, кто-то нет, т.е. границы периода в литературе скачут в зависимости от того, что вкладывается в это понятие. Действительно, наибольший интерес к стихам русская публика проявляла в первой половине столетия, а к прозе – во второй. В принципе, этот тезис обосновать нетрудно, но не хочется отнимать время у бедолаги-читателя. Свои короткие измышления на сей счёт готов выложить отдельно – кто хочет, прочитает, а остальных нечего грузить понапрасну. Во всяком случае, вопрос, следовал ли «серебряный век» сразу за «золотым» или между ними был разрыв, остаётся открытым.
Зато с самим «серебряным веком» всё достаточно просто. Да, нет единой точки зрения, когда он завершился, но разброс тут невелик – обычно называют 1914 год, 1917 или, в крайнем случае, 1921 (смерть Блока и расстрел Гумилёва). Зато известен автор термина (Н.Бердяев) и почти не вызывает споров область применения этого термина: чаще всего говорят о поэзии «серебряного века». Впрочем, привычка Мартынова путать поэзию с литературой как таковой отмечена ещё в начале поста, стоит ли повторяться?
Дальше совсем невесело. Вся литературу «бронзового века» Мартынов сводит к нескольким именам, подобранным достаточно тенденциозно. И опять-таки смешивает два понятия – «поэзия» и «литература».
Про «железный век» даже говорить не стоит: Мартынов, похоже, считает, что вся русская литература постсталинского периода окопалась на территории Политехнического музея. Правда, потом следует новый поворот – пришёл лесник и всех разогнал. Лесника, как нетрудно догадаться, звали Дмитрием Приговым.
Внести ясность в логику Мартынова вновь помогает А.Латынина: «В то же время Мартынов вовсе не сухой теоретик, как может показаться из моих слов. Местоимение “я”, стилистические обороты типа “я думаю”, “мне показалось” и даже “я помню” сообщают повествованию отчетливо личностный оттенок. Элементы мемуаристики пронизывают теоретические выкладки, культурологический экскурс соседствует с рассказом о традиционных встречах с Приговым за кружкой пива в Доме композиторов, а рассуждения о конце времени русской литературы могут прерваться рассуждениями о ее допоэтическом уровне в связи с процессом обучения письму и собственными воспоминаниями о том, как проходили уроки чистописания». Видимо, пиво было, что надо. Отсюда и логика: если мой приятель не умеет писать стихи, следует говорить о конце русской поэзии, русской литературы и русской культуры как таковой. Не важно, был «железный век» или не был, логика у Мартынова точно железная.
Впрочем, А.Латынина, похоже, убеждена, что у нашего философа был соавтор. Цитирую: «С кончиной литературоцентризма литература, по Мартынову – Пригову (sic!), не умирает внезапно, словно от кори, но становится “литературным промыслом”. Соображение интересное. Промысел возникает там, где сакральное умирает, обращаясь в традицию. Многие ли помнят сейчас о сакральном смысле народной игрушки, или вышивки, или росписи? Но умение мастера и его изделие остается востребованным. Литература в России была своего рода религией, – эта не новая тема звучит и у Мартынова. Но если она утратит сакральность, может, и пусть себе существует в качества “промысла”? Это влечет за собой смену критериев оценки литературного произведения. Сейчас эксперты заворожены понятием новизны и во что бы то ни стало требуют ее от писателя.
В свою очередь писатель боится репутации умелого профессионала, ему хочется непременно прослыть новатором, совершающим художественные открытия. Но поскольку возможности открытий исчерпаны, он неизбежно оказывается замаскированно вторичен. Но, может, и не надо натужно ломиться в ворота призрачного новаторства, оказывающегося каждый раз повторением уже пройденного? Может, смиренно воспользоваться уже открытыми стратегиями? Может, лучше быть хорошим мастером, чем плохим творцом?
»
Да уж, судя по результатам, Пригов не просто боялся репутации «умелого профессионала» – он боялся её панически и делал всё, чтобы исключить возможность считать его таковым. Тут он преуспел, а вот закрыть русскую литературу – задача явно не по плечу никакому Пригову (у него и ключей-то не было, а набор постмодернистских отмычек ничего никому не даёт и дать не может – уж больно халтурно эти отмычки сварганены).
Ладно, Бог с ним, с Приговым. Тезисы, может, и его, но озвучивает их в данном случае Мартынов. О литературе как таковой тут речи не идёт, понятно. Ну, а применительно только к стихосложению – может быть, Мартынов прав, даже вне зависимости от качества выстроенной им конструкции?
Господи, да конечно, нет! На самом деле, всё проще пареной репы: если об исчерпанности поэтической традиции говорят в Париже и Лондоне, не может Москва остаться в стороне, обязательно собезьянничать надо. А давайте прикинем, сколько веков английской поэзии, сколько французской, а сколько нашей. Вийон – это, между прочим, XV век, а Ронсар – XVI; Шеспир и Донн из XVI века переходят в XVII. А у нас? В лучшем случае, можно вести отсчёт с конца осьмнадцатого века. А уже в начале XX по последней парижской моде наши модернисты заголосили об исчерпанности старого стиха. Что, русская речь ритмически или фонетически беднее французской или английской – 100 с небольшим лет, и кирдык? Так очевидно же, что нет – ритмически русская речь явно богаче, в ней меньше односложных слов. В итальянском их ещё меньше? Так они свой поэтический отсчёт с какого века ведут, если уж на то пошло? Далее. Допустим, иногда говорят об исчерпанности русского ямба. Вопрос тоже не однозначный, но предмет для разговора, безусловно, есть. А другие классические размеры – хорей или трёхсложники? А неклассические – дольники и так далее? Кто и когда успел их исчерпать? Так что не надо ля-ля, господин Мартынов.
Справедливости ради, Мартынов слегка подстраховывается: «Было бы весьма полезно написать книгу «Конец времени русской литературы», однако, не имея ни возможности, ни склонности к ее написанию, я ограничусь пересказом лишь нескольких положений, которые могли бы стать частью ее содержания». Реферат, так сказать. А.Латынина отвечает так: «Предложенные Мартыновым тезисы ненаписанной книги лаконичны, дерзки, ошеломительны и захватывающи, хотя большинство из них при ближайшем рассмотрении и оказывается уязвимым при простом логическом анализе».
Вот и я о том же. Извините, господин философ, но тезис о трёхстороннем квадрате логически… как бы это помягче… несколько уязвим. Не смешите мои тапочки.
Subscribe

  • Вынужденное

    Алексей Битов (poziloy) Очень не хотелось снова писать про всю эту ковидно-вакцинную вакханалию, но деваться, повторю, некуда. Хотя прекрасно…

  • Мастер, Маргарита и немного футбола

    Алексей Битов (poziloy) « Смотреть матч по телевидению все равно, что изучать животное по скелету. Все вроде бы ясно, а теплого и трепетного…

  • 2021: 1 – 15 ноября

    dik_dikij и poziloy Юрий Клепиков, Геннадий Чихачёв, Виктор Коклюшкин и другие. 1 ноября 2021 года умер кинодраматург Юрий Клепиков – сценарист…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments